Познакомьтесь это джафар донор

Book: Русь окаянная

Словно это душа самого Дома. Как в песне Высоцкого. Или каким-то образом Донором для наших миров, созданных воображением, возможно, Знакомьтесь, это Серж. Очень издалека и при этом, несмотря на У Бахтияра есть дочь Зубейда, а у Джафара — сын Саид. Зубейда. Знакомьтесь - Юрик Нестеренко. Жертва режима или аборта? Ещё один непримиримый борцун с режымом. Я увидал нижеприведённый текст и. Целебные средства на основе чабреца. Rumiya Husnutdinova · целебные травы · Это удивительное растение способно убить до 98% раковых клеток .

По нему не заметно, насколько скоро он двигался. Значит, он может быть очень заинтересован в быстрой продаже, раз так спешил. Надо сказать, что синьор Имрих довольно энергично и умело взялся за.

Буквально через три минуты дом стоил уже сорок восемь золотых. Еще через три минуты — сорок шесть. А еще через три минуты я стал его владельцем со всем содержимым за сорок четыре золотых.

Однако возникло небольшое препятствие. Одного имени Серж недостаточно для оформления купчей. Нужна еще и фамилия. Записали "Серж Андерсен", и формальная сторона дела была соблюдена. Приложили к купчей большие пальцы правой руки. Я отсчитал сорок четыре желтые монеты, а дядя Жанны передал мне связку из шести ключей и ушел.

Два ключа от парадной двери, два от задней и два от калитки в заборе. Тут же господин Имрих составил договор о найме на три года. Мы с Жанной приложили пальцы. Я отсчитал синьору Имриху на хранение необходимую сумму для выплаты Жанне ежемесячного жалованья в течение трех лет и покрытия хозяйственных расходов. Синьор Имрих написал расписку в получении денег на хранение.

Жанна получила свои первые пятьдесят солентино, ключи от дома и отправилась в таверну. Я раздумывая смотрел ей вслед, пока она не скрылась за уличной дверью. У синьора Имриха тоже неплохое начало дня. Учитывая, что он сэкономил мне шесть золотых! Как опытный стряпчий, синьор Имрих быстро состряпал завещание Сержа Андерсена.

По этому завещанию имущество в виде дома со всем содержимым переходит в собственность Жанны. При условии, что синьор Серж не будет замечен присутствующим на территории города Верна непрерывно в течение трех лет. На этом мы с синьором Имрихом благополучно расстались.

Я вернулся в теперь уже собственный дом. Медленно осмотрел все комнаты, мебель, предметы. Посуда, белье, полотенца, статуэтки, ящики, сундучки и шкатулки. Вот одна подходящая шкатулка в шкафчике в спальне наверху. Купчая, договор о найме, расписка, завещание прекрасно в ней поместились. Сюда же высыпал оставшиеся деньги. Четыре золотых и маленькую горсточку серебра. Нет, одну беленькую монетку оставлю в кармане на всякий случай. Убрал шкатулку в шкафчик. Сел на скамейку, достал блокнот и карандаш, нарисовал принцессу.

Нет, это я хорошо придумал с домом. Отсюда можно исчезать незаметно и появляться здесь. Ну, ладно, вроде пока всё. Мальчик-возница на своем месте. Взгромождаюсь на бочонки, и мы трогаемся к порту. На причалах обычная, будничная суета. Соскакиваю с тележки и иду искать мастера цеха грузчиков.

Он стоит на причале и лениво переругивается, похоже, с боцманом одного из кораблей. Увидев меня, он отмахнулся от собеседника и подошел ко. Что нужно, я привез. Мастер побежал к складам и буквально через минуту на песчаном берегу, как и вчера, стоял стол, но размером побольше, два стула и корзина стаканов. Я указал на повозку — и привезенные бочонки мигом оказались на столе с уже ввинченными краниками.

Я уселся на стул и принялся ждать. Как и вчера, несколько человек забрели посмотреть на аттракцион. А вон и Жозеф среди. А подальше, похоже, и Герц, наблюдающий за происходящим из своей коляски. Из глубины высунулась бородатая голова в остроконечном шлеме-шишаке и внимательно осмотрелась. Убедившись в отсутствии очевидной опасности, голова повлекла за собой мощное тело, заключенное в кольчугу, и не только.

Все тридцать витязей следом потянулись на берег. Интересно — как это им удается выходить сухими из воды? Бородатый дядька тяжелой поступью подошел к столу и уставился на меня вопросительным взглядом. Затем перевел взгляд на бочонки, а потом опять на. Затем снова на бочонки и опять на. А то эта немчура кругом.

Говорят вроде по-нашему, а о чем — не поймешь. Витязи столпились вокруг нас и переминаются с ноги на ногу в ожидании развития событий. Спиридон потрогал сиденье стула и с опаской присел на заскрипевший предмет мебели. Спиридон откинулся на спинку, поставив огромный меч меж колен.

Налил стакан и подал бородачу. Себя тоже не забыл, но чуть-чуть. Чокнулись, и Спиридон одним махом опрокинул стакан себе в рот. Почмокал с изумлением губами и констатировал: Я налил второй стакан и сунул в руку гиганту. Теперь он не стал пить залпом, а стал прихлебывать по глоточку, смакуя запах и вкус. Вот-вот — так и надо!

Сам не пойму, что произошло. И Маньки нет — сестры нашей, чтобы подсказать. А ведь всегда была рядом с нами. Это Царевна-лебедь, что ли? И сама из себя тоже.

Ей бы мужа хорошего сыскать. Если не сыскался. После чего тот опустел. Как положено — со златоглавыми церквами и всё такое прочее. А правит там князь Гвидон. Вот как раз за него-то ваша Манька и собирается замуж, если уже не выскочила.

А нам ни слова. Столпившиеся вокруг нас витязи возмущенно загалдели. В избытке чувств, смахнув со стола один из бочонков. По звуку удара о песок — уже пустой. Наверное, происки недобитого злого чародея. Между тем витязи, поначалу опешив от такой новости, решили взяться за второй бочонок, а Спиридон уже сам долил свой стакан и хватил сразу половину.

Как зовется-то гвидониев остров? Мы его враз достигнем! Но тебе-то это не помешает найти. Раз ты знаешь, где Буян. Надо просто пошуровать в окрестностях Буяна, и. Нам да не пошуровать! Пошуровать мы завсегда сможем! Произнося со смаком "пошуровать", Спиридон налил себе еще стакашок. Видно "пошуровать" у старика одно из самых любимых выражений, связанных с какими-то очень приятными воспоминаниями. И тут у меня мелькнула мысль, что может произойти крайне неприятная накладка.

Раз Маньки с ними нет, то она в другом месте. А раз не связывается со своими братьями, то может просто не подозревать об их существовании, если эта группа витязей — клоны.

Рядом с ней братья есть, а передо мной — их копия, сделанная Домом. Если эти дубли появятся около Маньки и столкнутся с оригиналами, то черт знает что может произойти. Их ни в коем случае нельзя пускать на гвидониев остров прямо так. Потом, когда станет ясно, есть ли еще и другая группа братьев или нет, то пусть сами и поступают по обстоятельствам. Сразу видно, что ты очень достойный мужик и твои младшие братья. Вот так и будете всю жизнь на побегушках, охранять чужие владения?

Чужое охраняем, а своего не имеем. Остров Буян ведь свободный. Ничего не мешает вам занять его как вотчину. Мужики там, бабы… — Бабы это хорошо, — сверкнув глазами заметил потенциальный князь.

Из задних рядов витязей послышался чей-то не очень трезвый голосок: Подробней, пжалста, и громче. Если что, то быстро ей поможете чем или совета спросите. Спиридон встал во весь рост. На Буян так на Буян. Наливайте разгонную на дорожку. Получилось остатков по полстакана на брата. Спиридон приложил руку к груди и поклонился. Окажешься в наших краях, то загляни на Буян. Дорогим гостем будешь, — и, обращаясь уже к своим, проорал: И нетвердой походкой направился к воде.

Остальные, не соблюдая строя, двинулись за. Двоих тащили за подмышки, волоча ногами по песку. Через минуту уже почти ничто не напоминало о визите сюда грозной дружины.

Только забытые шлем и два щита валялись на песке. Жозеф призывно помахал рукой. Жозеф внимательно и понимающе, как лекарь, присмотрелся ко.

Ничего, уже почти всё прошло. Уже вместе мы присоединились к синьору Герцу.

познакомьтесь это джафар донор

Они просто заблудились, а я подсказал, где они на самом деле должны. Эти люди — русские витязи. А у русских выпитое совместно вино является признаком доверия и уважения друг к другу. Чем больше выпито — тем больше доверия и уважения. А общность людей арифметикой не описать.

В данном случае, если я из бочки вина выпью чайную ложку, а мой собеседник — всё остальное, то всё равно вместе мы выпили бочку вина. Ну, что ж, будем надеяться на лучшее. Извините, синьоры, мне пора, — и он ткнул тростью в спину кучера. Мы с Жозефом пошли вверх по улице, а тележка с бочонками покатила за нами.

Или это тоже секрет? В бытность свою кузнецом он был совершенно другим. Знаете, Серж, очень жаль, что вы уезжаете. Мне с вами тоже очень интересно. Мы пожали друг другу руки, я опять взгромоздился на бочонки и лошадь затрусила к "Морскому дракону". Свернуть и связать веревочкой мой новый костюм не составило труда. Спустившись вниз, я выпросил у Колина бутылочку его непревзойденного вина. Мгновенно получил темный, пузатенький сосуд с залитой воском пробкой.

Крикнул Жанне "до свидания", попрощался с Колином и отправился в свой новоприобретенный дом. Уже перевалило за три, и особо рассиживаться тут нельзя, если я хочу попасть домой до возвращения мамы и бабушки.

Дворик, скамеечка, цветы… Не хочется уходить. Да, а что делать с новым костюмом? Все питерские франты, конечно же, сдохнут от зависти. А как объяснить маме его появление? А можно ли будет его вообще протащить через Дом?

Однако тут скрываются и более странные, загадочные вещи, которые наблюдательный человек когда-нибудь да приметит. Из квартиры Анны Петровны может выйти вполне обычный мужчина или женщина.

Но не в том суть. Странность в том, что никто не видел, как они туда заходили. А я, правда, редко, но не раз видел Анну Петровну в магазине, закупающую против обыкновения продукты в невообразимом для одинокой женщины количестве. А ведь гости-то к ней не пребывают. Во всяком случае, мы их не видим. Правда, живут в "барской" парадной и люди, которых Анна Петровна всё же изредка, но совершенно открыто удостаивает краткими визитами.

И один из них — моряк. Капитан дальнего плавания… Никто не зовет этого крепко сбитого, почти пятидесятилетнего мужчину с волевыми чертами лица по имени и отчеству. Для всех он просто Капитан, а для меня еще и сосед по лестничной площадке. И не видно, чтобы такое не очень церемонное обращение его как-то возмущало или хоть сколько-нибудь расстраивало. Даже со стороны мальчишек, к числу которых относился и я, — казалось бы, совсем недавно.

Иногда, когда Капитан дома, мама приглашает его к нам посидеть — поболтать о чем-нибудь. На что он всегда с удовольствием соглашается. Капитан всегда где-то далеко и оказывается дома лишь три-четыре раза в год на неделю-две. Он привозит с собой очередные диковинки дальних стран, и это служит поводом без особых сомнений, по-соседски заглянуть к нему на огонек.

  • Book: Русь окаянная
  • Book: Сказки старого дома. Трилогия
  • Истории старого Тбилиси. Киносценарий

Две вместительные смежные комнаты заставлены и завешены всякими чудесами. Тут и старинные навигационные инструменты. И чучела неведомых рыб. И ритуальные маски колдунов и шаманов разных стран. И старинные карты, карты, карты с необычными очертаниями материков и тонкими рисунками парусных кораблей, стихий и морских чудовищ. Сначала — само собой, восторги по части пополнения коллекции и очередное любование ей. Затем мы молча сидим, слушая тихую музыку "Битлз", к которой оба неравнодушны, несмотря на двойную разницу в возрасте.

Капитан есть Капитан, а какой капитан может быть без трубки? Иногда он рассказывает что-нибудь примечательное и интересное.

Но чаще мы просто молча сидим без всяких откровений. Только как-то раз я задал ему, в общем-то, вполне обыденный вопрос: Он засопел носом так, что из трубки полетели искры.

Долго молчал, а потом спросил: Тут и я как-то немного растерялся, но всё-таки заявил: Ты уже взрослый, не глупый, наблюдательный уже не вьюноша, но муж и, конечно же, заметил, что наш Дом в чем-то не совсем обычен по сравнению с другими.

Мне тогда было не больше четырнадцати. Просто в летний день сидел на крыше, мечтал — и вдруг стало происходить нечто странное… Тут у меня в голове словно что-то включилось.

Я тоже люблю лазать по крышам. Равно как и по таинственным подвалам и чердакам. Причем мальчишеская страсть не угасла с возрастом. Просто стало меньше свободного времени и, соответственно, возможностей. Несколько лет назад я блаженствовал июньским днем на нашей крыше. Дул ласковый западный ветерок с запахом моря. На Петропавловке бухнула полуденная пушка. Я закрыл глаза и представил себя плывущим на парусном корабле. Вдруг доносящиеся звуки улицы и двора как-то полностью угасли.

Вместо них я услышал плеск волн, хлопанье парусов и скрип снастей — так громко и отчетливо, словно находился среди всего. Возникло ощущение потери опоры и медленного подъема куда-то вверх. Я испугался и открыл. Шум улицы мгновенно вернулся, и крыша подо мной —. Всё это я и пересказал Капитану. Только в отличие от тебя я не испугался и не открыл глаза прежде времени. Потому теперь и Капитан. Больше ничего не спрашивай.

Где-то там у каждого своё… Мы опять замолчали. В коридоре изнемогающе затрещал старый, чуть ли не ровесник Дому звонок, и кто-то из соседей протопал открывать. Они уходят в соседнюю комнату. Проходит минута ожидания, и они возвращаются. Анна Петровна с интересом смотрит на меня, словно хочет что-то сказать, но не решается. Опять звонок в коридоре и стук в дверь. Теперь мама приглашает нас с Капитаном обедать.

Учитель… Ну, конечно же, для кого-то он и учитель, раз преподает в школе русский язык и литературу. Для нас же он просто сосед из квартиры выше этажом. Александр Басков тридцати с небольшим лет. Учитель — это его как бы краткий псевдоним, прозвище в нашем Доме. Не так давно я случайно обнаружил его литературные работы в Самиздате.

познакомьтесь это джафар донор

Мысли еретика времен застоя. Понятно, почему издавать его никто не стал. У Александра есть близкий друг. Так что все стены в комнате Александра увешаны картинами довольно странного, неправдоподобного содержания, но вместе с тем удивительной и притягательной красоты. Я часто сижу среди этого колоритного великолепия и молча созерцаю просто фантастические сюжеты.

А Александр тем временем корпит над ученическими тетрадями или пишет что-то. Однако сегодня он явно озабочен чем-то другим. Хочет что-то мне сказать, но словно не знает, с чего начать. Говорили о тебе, — и снова замолкает. Интересно, что они задумали? Хотя здесь слепая вера в чьи-то слова не требуется. Ты сам в любое время можешь проверить их справедливость в натуре, — он снова немного помолчал и продолжил: А я всё молчу, словно внезапно слегка оцепенев.

Нет, но он каким-то образом может общаться с людьми. Правда, далеко не со всеми. Он сам выбирает, с кем. Но если кого-то изберет, то этот кто-то начинает обладать возможностями, которые противоречат всем канонам физики. Уже и сам о чем-то догадываясь. Например, Анну Петровну, Ахмеда, Капитана, меня и, судя по всему, еще и. Ты еще мальчишкой. Вопрос в другом — в достоверности внешне фантастичного. А я ведь тебе еще далеко не всё сказал, а ты сам еще ничего не пытался проверить.

Я хоть и весьма молодой специалист, но технарь, безбожник и не могу идти вдруг против впитанных знаний и здравого смысла. Мой скептицизм лет семь или восемь назад ничем не отличался от твоего, когда Капитан вознамерился меня просветить.

Если верить Анне Петровне, то она лишь отдаленный потомок дореволюционных владельцев особняка. И оказалась в нашем Доме в начале х лишь благодаря счастливой случайности. Ныне покойного мужа перевели из Москвы на важную должность в Горкоме, и он мог выбирать, где жить. Сам понимаешь, кто на самом деле выбирал. Квартира пустовала с блокады. Просто у некоторых людей, поселившихся в Доме, через некоторое время интересным образом развивается воображение.

На самом же деле Дом позволяет достигать осязаемости сознательного воображения. На сны это почему-то не распространяется. Если ты наяву находишься во власти воображения, а рядом никого постороннего нет и ничего отвлекающего вокруг не происходит, то, сделав небольшое мысленное усилие или иногда даже без него, можешь войти в воображаемый, но уже осязаемый мир. Про путешествия во времени и параллельные миры уже понаписано столько… — Дом дает мир только твоего воображения.

А не параллельный нашему или находящийся в другом времени. Садишься в какую-нибудь хитроумную машину. На тебя напяливают колпак с проводами, и ты проваливаешься в иллюзии до тех пор, пока тебя не разбудят. В Доме нет колпаков с проводами. А из иллюзии ты ничего не принесешь, кроме воспоминаний в лучшем случае. Я чуть не прикусил язык: Предметы небольшие и.

Больше на память, чем для использования и никогда не ради корысти. А с другой стороны, можно привести и любое живое существо, а потом или отправить обратно, или оставить. Сам же ты, если пожелаешь, можешь навсегда остаться в мире своего воображения, но здесь ты исчезнешь как без вести пропавший.

Когда ты там, то твоего тела здесь. Чтобы вернуть его сюда, нужно всего лишь представить себе в воображении Дом. Зачем отправлять кого-то в свои мечты? Хотя подозреваю, что Анна Петровна посылает по своим делам куда-то туда Ахмеда. Только не трепись, не болтай, если не хочешь прослыть сумасшедшим. И не забывай, что это не книжные игры со временем и сколько ты будешь там, столько тебя не будет. Помни о тех, кто тут рядом с. Ступай, мне еще кучу тетрадей проверить. А в гипотезе воображаемых миров есть громадная дыра.

Осязаемость предполагает если и не доступность их для всех, но уж во всяком случае наблюдаемость в пространстве. Кто и где видел эти внезапно возникающие и исчезающие объекты? Благополучно состоявшийся в Электротехническом институте инженер-технолог. В НИИ, куда меня распределили, звезд с неба еще не нахватал, но и пренебрежения со стороны коллег не ощущаю. В нашей науке важно блюсти святость триединства пространства и времени.

Времени начала рабочего дня в нашем НИИ на Петроградке, времени начала обеда и времени окончания рабочего дня. Стало быть, карьерными продвижениями меня не обойдут. Дома я — счастливый обладатель каморки три на пять метров с окнами во двор. Мне ее уступила бабушка, поменяв свои хоромы на мою койку в маминых двухкомнатных апартаментах.

Подарок к окончанию института. Да, умею немного рисовать. Поэтому всегда таскаю с собой потрепанный блокнот и мягкий карандаш. Иногда, чуть ли прямо не на ходу делаю напоминающие о людях и событиях зарисовки.

Больше ничем примечательным я себя не запятнал. Так что следовало бы перейти к описанию других жителей Дома, включая родных, но в этом нет смысла. В дальнейших событиях они прямого участия не принимают. Ерунда всё это какая-то. Он схватил тяжелую бронзовую пепельницу и грохнул ее об пол, но ярость не утихала. Вот они, деньги на строительство социалистической индустрии. Перед его глазами замелькали заводы и фабрики, боевые корабли и самолеты. Танки… Он опять зашагал по кабинету, затем остановился и задержался взглядом на портрете основателя партии и государства.

До чего ж трезво мыслил! Весь партийно—хозяйственный аппарат обуржуазился, а точнее, превратился в обыкновенных взяточников и казнокрадов. Уголовные дела начинать. Получится подрыв идеологии, ведь это покажет массам, что деньги все же сильнее марксистской теории. Значит, нужно переводить все в плоскость идеологической борьбы. Были взяточники, стали троцкисты. Голову словно сдавило стальными тисками. Он нажал кнопку, и в кабинет неслышно вошел помощник. Сидя в машине, которая, выехав из Спасских ворот, тут же свернула на мост и покатила по Большой Ордынке, он тупо смотрел на коротко стриженный затылок начальника охраны.

С усилием оторвавшись от этого зрелища, Сталин начал разглядывать мелькающие за окном улицы. Август года выдался холодным. Дождь, сопровождаемый промозглым ветром, лил как из ведра.

Толпа штатских, спотыкаясь о булыжники, понуро брела под конвоем разношерстной охраны, одетой в полувоенное обмундирование. Сталин приказал шоферу остановить машину и пальцем поманил белобрысого. Верный Власик соскочил с заднего сиденья и встал за спиной, положив правую руку на деревянную коробку с маузером. Белобрысый жестом остановил толпу и подбежал к машине, холуйским чутьем узнав большое начальство. Контра, — с готовностью доложил белобрысый. Изо всех сил борясь с подступающим приступом лихорадки и дикой головной болью, Сталин спросил, заранее зная ответ: Отодвинув конвоира тыльной стороной ладони, он подошел к толпе.

Позади тенью следовал Власик. Он резко выделялся на фоне остальных кандидатов в покойники: Но это равнодушие не было прострацией смертника. Скорее, уверенностью в том, что его судьба не подлежит коррекции ходящими по земле.

Как завороженный смотрел он на незнакомца, пытаясь отыскать в нем хотя бы легкий признак страха или вообще каких—либо эмоций. На миг ему показалось, что на него смотрит Христос, готовый взойти на Голгофу и выполнить свою миссию. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, и спросил: Незнакомец опять не ответил, а только вытянул руку в сторону его головы, и боль внезапно исчезла, словно улетучилась. Стало легко и приятно. Проделав эту манипуляцию, странный смертник равнодушно отвернулся.

Водитель притормозил возле Марфа—Мариинской обители и, медленно проехав еще метров пятьдесят, остановил машину. Был уже третий час ночи. Ордынку тускло освещали фонари. Сталин вышел из машины в накинутой на плечи шинели и неторопливо направился к подъезду старинного четырехэтажного дома с одиноко светящимся окном.

Туда же цепочкой устремились охранники, ехавшие в двух других машинах. Это была личная гвардия генсека, не подчинявшаяся никому, кроме Власика. Беззвучно проникнув в подъезд, они рассредоточились по этажам, а двое встали у деревянной резной двери, на которой висела потускневшая медная табличка, свидетельствовавшая о том, что в квартире проживал только один человек, доктор медицины. Тяжело опираясь на перила, генсек поднялся на третий этаж и постучал в дверь, которая тут же распахнулась.

На пороге, приветливо улыбаясь, стоял человек в безукоризненном костюме—тройке. Его густая черная и аккуратно подстриженная борода резко выделялась на фоне белоснежной рубашки.

После восьми ударов в дверь охранники отвернулись. Они никогда не видели человека, жившего в этой таинственной квартире, куда по ночам раз или два в месяц а иногда и чаше приезжал великий вождь. Они догадывались, что это самая страшная государственная тайна, к которой не допущен.

Сказки старого дома

Балансир Отверженные Политический выбор между ворами и палачами третьего выбора Россия не знала никогда в экономике сводится к негласному общественному договору между властью и народом.

В лучшие времена власть сама ворует и дает воровать населению. В худшие ворует единолично. Собственно говоря, командиром я еще не был, а только исполнял обязанности, но представление на должность уже было отослано в Главное управление кадров Министерства обороны. Мне светило досрочное присвоение звания подполковника и перевод в Москву, поскольку прежний командир, полковник Власов, переведенный в Генштаб на генеральскую должность, везде тянул меня за собой вот уже десять лет.

Мне было интересно наблюдать за изменениями в поведении политработников. Одни резко притихли и читали солдатам лекции со скучными выражениями лиц, на них было написано: В том числе и мой замполит. Бумага заверяла ГКЧП в полной поддержке его политики всем личным составом полка и была уже подписана им и начальником штаба, однако первой подписью значилась.

Это была явная инициатива, так как никаких команд сверху не поступало. Я долго колебался, но инстинкт военного, бездумно принимающего любой маразм вышестоящего командования а в членах ГКЧП, как вы помните, был и министр оборонысработал четко. Я подписал эту бумагу, и через двадцать минут она ушла в Москву. Замполит метался по батальонам в попытках навести политический порядок, но, после того как два комбата в довольно грубой форме послали его очень далеко, скис и не выходил из своего кабинета до самого подавления путча.

Я же понял одну истину: Своих начальников младшие офицеры ненавидели гораздо сильнее, чем внешнего врага. Такая же участь постигла замполита и начальника штаба.

Начиналась новая жизнь, которую я принял безоговорочно и даже с каким—то облегчением. Через несколько дней, лежа на верхней полке в купе поезда Рига — Москва, я напряженно думал о том, что же мне делать.

Образование чисто военное, то есть никакое. Ничего не умею, кроме как командовать подразделениями. Из родственников — только две старые тетки, которых и видел—то раза два—три в жизни.

Хорошо хоть семьей не обзавелся. Тот факт, что я не женился, имел объяснение — в году, еще курсантом—второкурсником, я серьезно повредил позвоночник. Это произошло в транспортном самолете, когда я летел на летние каникулы домой. Не достав билет на обычный рейс, я шатался по аэропорту до тех пор, пока в буфете не познакомился с летчиками. Этот полет, как оказалось, определил мою дальнейшую судьбу. Очутившись в кабине самолета, я с любопытством принялся рассматривать сложную аппаратуру и весь полет так и простоял за спинкой кресла первого пилота, который охотно объяснял мне сущность всех манипуляций и назначение приборов.

Роковой для меня оказалась ошибка штурмана. Он неправильно просчитал условия посадки, в результате чего пилот на несколько секунд раньше положенного времени выключил двигатели, и самолет грохнулся на взлетно—посадочную полосу с высоты нескольких метров.

Ничего страшного не произошло, за исключением того, что я упал на пол, сильно ударившись спиной о железный порог. Боль была ужасной, но я стоически поднялся на ноги и даже пробовал шутить.

Скрутило меня уже дома. Провалявшись почти весь отпуск на диване, я за три дня до отъезда попросил мать устроить мне консультацию у специалиста. Обращаться в военную поликлинику мне не хотелось, потому что карьера офицера напрямую зависела от состояния здоровья я и в дальнейшем тщательно скрывал эту травму от командования и даже ухитрился пройти медкомиссию в академию, со скрежетом зубов выполнив программу физподготовки.

Пожилой невропатолог, муж маминой подруги, долго исследовал мои рефлексы, а затем направил на рентген. Богатое воображение уже рисовало мне судьбу Николая Островского но без литературной известности, разумеется.

Возможен паралич через несколько лет. Ну а то, что мужиком скоро перестанешь быть, это наверняка. Я отрицательно покачал головой. С тех пор я жил в ожидании неизбежного. Женщин старательно избегал, что было, в общем—то, нетрудно, так как особой тяги к ним я не чувствовал и до травмы. Однокурсники даже прозвали меня стоиком.

Теперь же впереди замаячила новая жизнь, причем тяготы и лишения просматривались серьезные. Моими попутчиками оказались такие же, как я, офицеры. Точнее, не такие, а еще действующие, получившие новые назначения в разные концы Союза.

Я рассеянно слушал жаркий спор моих попутчиков, время от времени лениво высказывая свое мнение и кидая скептические реплики. Один из спорщиков, наиболее ожесточенный, сказал мне, когда мы вышли покурить в тамбур: Не как ты, я рапорт подал полгода. Ты в Москве осядешь? Давай сейчас осмотримся, а потом созвонимся где—нибудь через пару месяцев. Эти шмаркачи он пренебрежительно кивнул в сторону нашего купе дальше своего носа ничего не видят.

Мы обменялись телефонами и отправились спать. На следующее утро я вошел в доставшуюся мне в наследство от отца крошечную холостяцкую квартиру, в которую он ухитрился прописать меня, еще когда я был курсантом. Нам тогда помогло то, что в жэке не отличали солдата от курсанта, и для них я выглядел отслужившим положенный срок бойцом, вернувшимся домой после демобилизации.

В квартире все было так, как и десять лет назад, когда я последний раз заходил к отцу. Тогда мы просидели весь вечер вдвоем, обсуждая дальнейшие перспективы моей службы и его гражданской жизни. Перед выходом в отставку он получил дачный участок и собирался построить зимний домик, чтобы поселиться на природе. Он даже показывал мне эскизы домика, искренне огорчаясь моему равнодушию. А через неделю умер от обширного инфаркта на этом самом дачном участке.

Приехав на похороны, я так и не смог пойти туда, где еще неделю назад слушал его полные юношеского оптимизма планы на будущее.

На оформление документов в военкомате и получение паспорта ушли две недели, которые я провел лежа на диване, бездумно глядя в телевизор и читая газеты. Жрать в Москве, кроме хлеба и плавленых сырков, было нечего, но страна была полна надежд на то, что самое страшное уже позади и теперь всех ждет новая буржуазная жизнь с колбасным изобилием и равными возможностями.

Петрук Вера. Сага о халруджи. Книга 4. Последний исход

Получив наконец паспорт и военный билет в военкомате начальник отделения, курирующего офицеров запаса, взглянув на статью, по которой я был уволен, вопросительно посмотрел мне в лицо и выразительно щелкнул себя по горлу, на что я утвердительно кивнул, и он тут же выразил свое полное понимание и сочувствиея приступил к поискам работы. Я исправно клеил обои и красил потолки, пока мой напарник Дима кандидат физико—математических наук клал плитку. Мы проработали два месяца, после чего учредители кооператива тихо исчезли, по рассеянности забыв выдать нам зарплату за последний месяц.

Дима, интеллигентно выругавшись, устроился в другой кооператив, который был создан на базе пельменной, а я превратился в безработного нового образца.

Время от времени выполнял кое—какую работу, сшибая мелкие суммы денег. В тот вечер, когда я в сто первый раз просматривал записную книжку, выискивая фамилию кого—нибудь, кто смог бы помочь мне с трудоустройством, раздался телефонный звонок. Это был Валентин Постников, подполковник, с которым мы ехали в одном купе и обменялись телефонами. Беседа длилась довольно долго, и я чувствовал, что он прощупывает меня со всех сторон. В конце концов Постников попросил меня немедленно приехать к нему для серьезного разговора, поскольку на следующий день он уезжал далеко и надолго.

Впустив меня в прихожую своей коммунальной квартиры, где ему принадлежала одна комната, Постников по—братски обнял меня, что, видимо, означало полное доверие. Из кухни доносился разговор соседок, где—то раздавался детский визг, в крайней каморке гремела музыка.

Сильно пахло жареным луком.

Заговор против России (fb2)

Постников провел меня в свою крохотную комнатку, где на обеденном столе уже стояла бутылка водки, а на тарелках лежала нехитрая закуска. У стены стояли два чемодана, уже, видимо, собранные. Первую рюмку опрокинули, не чокаясь, как на поминках. Я положил на кусок черного хлеба круг вареной колбасы, которую не ел уже полгода, и откусил здоровый кусок, стараясь, впрочем, не показывать, что голод не такое уж редкое явление в стране победившей демократии. Потыкался—помыкался и пришел к выводу, что на хрен никому не нужен.

Да все мы здесь никому не нужны. Ты хоть понимаешь, что происходит? В какое дерьмо нас всех столкнули? Я действительно слабо ориентировался в обстановке.

С одной стороны, мысль о том, что уже не надо ходить на политсеминары и переписывать ленинский маразм в толстые тетради, грела душу.

С другой стороны, было совершенно очевидно, что страна попала в чьи—то руки и как эти руки обойдутся с такими, как я, было неясно. Запомни, мы присутствуем при очередном историческом грабеже России. Этот грабеж готовился не один год, и будет длиться не один год.

Пройдет много лет, прежде чем грабители трансформируются. Вернее, не они, а их детки. А до тех пор, пока грабеж будет продолжаться, тем, кто в нем не участвует, придется туго. Выживут далеко не. Впереди обнищание большей части населения, превратившейся в балласт, и дикий беспредел, в котором перед такими, как мы с тобой, поставлена дилемма: Ты обречен на жалкое существование. И так настроение постоянно как у висельника.

А если дело предложить хочешь, то говори. Только учти, что в бандиты я пока не гожусь.

Сказки старого дома (Андрей Басов) / Проза.ру

Так же, как помогли. А говорю тебе все это только для того, чтобы ты понял, что нас загнали в мышеловку и что выжить мы можем только в том случае, если отбросим к… матери все красивые идеи об Отечестве, которыми нас потчевали в училище.

Партия, социализм и прочий идиотизм у меня, например, давно не вызывают благоговения. Постников горько усмехнулся, затем, не приглашая меня присоединиться, взял стакан, наполнил его почти до краев водкой и залпом выпил. Я офицер в четвертом поколении. Мой прадед, полный Георгиевский кавалер, за личное мужество в году был государем императором произведен в офицеры. Дед, любимец Сталина, после Сталинградской битвы в тридцать шесть лет генералом.

И седым как лунь. Отец сорок календарных лет в армии верой и правдой оттрубил. А я из России уезжаю, потому что она меня предала. Последние слова Постников уже не произносил, а выкрикивал. И тут я заметил, что он плачет. То есть даже не плачет, просто по его двухдневной щетине текут слезы, а лицо искажено гримасой.

Вид сильного и волевого человека, утирающего слезы, действовал настолько угнетающе, что я подавил желание вступить в спор и виновато замолчал. У меня было такое ощущение, как будто Постникова предал я, а не Россия.

Наконец он справился с истерикой и спокойно по—деловому заговорил: Но есть страна, которой мы нужны. И которая готова нас принять и платить нормальные деньги за ратный труд. Или в Иностранный легион? Он отрицательно покачал головой: У него сейчас очень туго с офицерскими кадрами. Две войны выбили половину командного состава. Сейчас его представители носятся по всему Союзу и вербуют наших офицеров на должности инструкторов и в кадровый состав иракской армии.

Инструктору платят две тысячи долларов в месяц плюс двадцать тысяч по окончании контракта.